Я одинокий над бумагой, тебя зарисовал.
Всё получилось очень криво, но я лучшего не знал.
Где ни носил я эту пакость, напоминал себе смотреть
На лик испорченный, но милый, стараясь пальцем не стереть.
Кусался купидон в кармане, не скинуть, не унять,
А сны настолько нереальны, нет толку толковать.
Ты меркнешь, замечаю верно. Тусклее с каждым днём,
Похожа на дурной набросок, сделанный углём.
И я не тот, который мог бы отлить тебя опять
В прекрасном виде новой формы, а после целовать.
Я ухожу под корни древа, не счесть жуков и крыс,
Здесь правят ели тёмной дали, и сохнет кипарис.
Душнее кузницы Дедала, страшнее Тартара глубин
Задворки головы моей, закрытой для стремнин.
Меня порвало зеркало, и я исполнен ран,
Читает мне нотации стоглавый истукан.
Вещает репродуктор весть: последний бриг уплыл.
И сам себя тогда спросил, на что мне кузня сил
На острове забвения увядшей красоты?
От берега до берега не более версты,
Источник вод, из пальмы дом, на рифах крабов, рыб
Непуганых на век достанет. Я теперь полип,
Живучая колония, не знаю потрясений.
Без бликов лишних устремлений, без воска томной лени.
Я буду лишь гадать в ракушках, не ждать ли мне цунами,
Не приплывёт ли вдруг линкор красоток и встанет между нами?
Ветвиться до потери пульса бронзовая кожа.
А сводки продолженья дел догонят вас попозже.